Искусство литературного произведения — это искусство писания

Литература

Возможно, это прозвучит тривиально, но искусство литературного произведения — это искусство писания. В чем же оно заключается? Ведь об искусстве мы говорим во всех возможных касательных случаях, например, когда идет речь об устном или письменном рассказе.

Что же нужно для возникновения стиха или поэзии? Какой качественный сдвиг при этом происходит? Современная лингвистика текста недостаточно затрагивает этот вопрос (например, Рикер или Деррида). В этом случае в понятии текста необходимо различать более узкий и более широкий смыслы. Само понятие герменевтичное. Мы ссылаемся на текст, когда не можем удовлетворяться имеющимися его толкованиями. И наоборот, «понимание» не исчерпывается пониманием «буквы». Понимание предусматривает сочетание противоположностей — «духа» и «буквы». Поскольку, даже в самом отдаленном смысле понятия, «текст» связан с «пониманием» и открыт для «толкования». Однако текст, который выступает в качестве литературного произведения, кажется текстом в первичном смысле слова. Он не только пригодный для толкования, но и требует его.

По-видимому, первым шагом для обоснования этого тезиса должно быть следующее замечание: первый опыт литературы, который мы получаем, заключается в том, что ее языковая оболочка, в отличие от выражения речевого как такового, проходя стадию понимания, не исчерпывается им.

Поль Валере приводит очень пластичное сравнение, в котором разница между поэтическим словом и словом из повседневного потребления сопоставляется с разницей между бывшей золотой монетой и сегодняшней денежной купюрой. Мы знаем еще из школы: если взять молоток и ударить им по золотой монете стоимостью в двадцать марок так, чтобы от вычеканенного не осталось и следа, а потом отнести эту монету к ювелиру, за это можно получить другие двадцать марок. Монета содержит в себе свою стоимость, а не лишь указывает на нее. Так же стих — это язык, который не только что-то значит, но и представляет то, что значит. Сегодняшняя денежная купюра не содержит в себе стоимость, на которую указывает, она имеет ценность лишь как денежный знак и благодаря этому выполняет свое коммерческое назначение.

То же самое происходит и со словом, которое используется в будничном потреблении с целью коммуникации: оно лишь что-то значит. Само по себе оно ничто. А, следовательно, человек всегда овладевает тем, что ему говорят, сообщают. Когда человек прочитывает адресованное ему письмо, функция этого письма заканчивается. Некоторые люди, прочитав письмо, сразу рвут его. В этом выявляет себя суть словесного сообщения: то, что мы его приняли, значит завершение его задания. Зато всем нам известно, что стих вряд ли теряет актуальность из-за того, что мы его знаем. О хорошем стихе никто не скажет, отвернувшись: «Я уже это знаю!» Здесь все наоборот. Чем лучше я его знаю, тем лучше понимаю, а значит, раскладываю и опять складываю, и даже если я знаю его наизусть, «из середины», тем больше — если это действительно хороший стих — он способен мне сказать. Это не делает его беднее, а наоборот, обогащает. Подобное можно наблюдать также в других видах искусства. Эта черта, собственно, характерная для произведения искусства вообще, именно она и приковывает наше внимание.

Опыт красивого — никто не описал его так хорошо, как это сделал Кант в «Критике способности к суждению» — означает оживление нашего ощущения жизни вообще. Выставку произведений изобразительного искусства, театр или концертный зал человек покидает в состоянии обостренного ощущения жизни. Встреча с большим произведением искусства — это всегда плодотворный разговор, это вопросы и ответы или вопросы и необходимость в ответе, то есть настоящий диалог, во время которого что-то выявляет себя и «остается».