Николай Бурлюк. Солнечный дом

Эссе Николая Давидовича Бурлюка, опубликованное в сборнике кубофутуристов  «Пощёчина общественному вкусу» (18 декабря 1912 года). Бурлюк относил себя к акмеистам и тяготел к лирическим образам, избегая грубой урбанистики.

Я хорошо помню то время. Многие черты прошлого и теперь невидимо лежат и на увядающей степной зелени и на стенах серых земляных построек хутора, а по вечерам, иногда, по белой извести штукатурки моей комнаты ложатся знакомые тени…

И тогда с непонятным Вам волнением я тушу свою зелёную намну. Так дети, читая письма предков, в ужасе рвут их: – былое приводит застывшую статую.

Мы жили тогда в белом доме. Круглый, с тонкими колоннами и куполообразной крышей, он стоял на пологом холме – стройный и высокий.

Возвращаясь из далёких путешествий по голубым, травянистым лугам, мы ещё издалека высматривали его купол, чётко белеющий на фоне соседних холмов рыжих и бурых от вызревших хлебов, как шкура лисицы. Подходя ближе мы уже различали за частыми колоннами насквозь светящиеся окна и тёмные цепи буксуса на его песчаном окружии. Ещё ближе… и к нам доносится вялый запах чайных роз балкона верхнего этажа дома, внизу же камелии точат капли крови.

Приют солнечных лучей и милых ларов и пенатов.

Нас было много и дев и юношей. Но лишь я один был жилец этого мира. Палец у губ при встрече охранял тишину дома.

И наверху и внизу комнаты рассекали круг дома секторами. Двери из комнаты в комнату. Верхние комнаты без мебели и солнечные пятна тепло ложились на покоробившийся паркет и голубой выцветший атлас стен. Внизу синие обои охраняли покой и тайну. Книги и музыкальные инструменты разместились, как сухие насекомые на полках.

Однажды, к вечеру, как обломки скал мы лежали на западном скате холма. Солнце, близясь к горизонту, покрывало красным туманом далёкие леса запада. На севере глухо шумел поток и ветер качал тёмные ели. Юг – жёлтый блестел рукавами устьев и дрожал яркой зеленью островов и камышей.

Было очень тихо. Неслышный ветер доносил изредка ровное и нужное мурлыканье, уже сонных, ларов. Ещё минута… другая и дымный диск солнца огромный потонул в густой смоле заката.

Небо облегчённо пожелтело и мы, уверовавшие в запад, ждали дуновенья вечернего ветра. Стало ещё тише и даже, наш пресыщенный слух внял ровное дыханье девушки на огороде под холмом.

Где-то далеко, как лопнувшая струна прозвучал голос быть может, нам это послышалось, но опять жалоба и испуг где то далеко не в нашем мире… и, вдруг, прорвав пелену заката дальнего горизонта, взлетала тень… облако… птица? – да, конечно, птица! С тревожным и протяжным криком она пронеслась на необычайной высоте, над нашим домом, оглядываясь на пробитый запад. Ещё мгновение – и она утонула в мгле востока. И снова птица, другая, третья – стройные вереницы, треугольники, потом, сбившиеся смятенные стада. Как спугнутые с ночлега в устьях Дуная, Нила, летели белые стаи фламинго, пеликанов, аистов, лебедей, дико крича – и падали торопливо в тьму востока.

И опять всё замерло… притаилось, лишь тёмная рана запада медленно покрывалась остывшими тучами. А там за скатом небес шорох, лёгкий треск, свист, скрежет, царапанье и далеко, далеко ползёт медленно упорный враг, закрывая ноль неба. Тогда мы в необычайном ужасе, тихонько на цыпочках в угрожающей тьме крадёмся в сонливый дом. Замётаны следы, медленно и внимательно запираем окна, двери, затворяем ставни, опускаем занавеси и, зажегши лампы с зелёным абажуром, садимся в остром углу комнаты спиной к окнам – соберитесь вокруг меня и спите.

Ровно наступает безмолвие и гаснуть последние шорохи. В тихих тёплых комнатах сухой запах старой мебели и стен. И только с чуть слышным шелестом горят домашние лампы.

На двор сперва тише чем у нас потом сквозь тишину стекла окон и ставни слышится волнообразный шум бесчисленных голосов. Скребут стены и крыша трещит под тяжкими шагами. Лампы ровно горят. Обернувшись к окну вижу – между подоконником и рамой протискалась кольчатая лапа с когтем и забегала по стене. Со странным любопытством подхожу и, открыв ставни смотрю – сперва цветные круги, потом огромный зрачок в целую шибку тёмной воронкой тянет. С усилием вырвавшись из магнитного поля, захлопываю ставню и иду в глубь комнаты. И опять тишина в доме. Ровно шуршит светильня лампы и зачарованные смотрим мы на пылкий огонь. Острия языков ровно оббегают круг светильни. Лепестки охраняют аромат света. Но нас слишком много, сонные, мы боимся спать и свет сохнет и трещит сухая светильня.

Лепестки опадают и тени сгущаются, – лепестки опадают и когда последний уже красный забегал по кругу, хлопая под тёмным ветром, снаружи с новой силой завыли и застонали и зазвенели хрупкие стёкла окна. В паническом ужасе, толкая друг друга и давя мягких и сонных ларов бежим в соседнюю комнату. Едва закрыв двери, слышим как в покинутой комнате с треском выламывают двери и окна.

А мы снова у лампы изнеможённые и оцепенелые смотрим на верный огонь. Но нас слишком много и опять истощённое пламя медленно тускнет и трещит сухая светильня. Белый сигнал потухания снова кружится перед нашими пристальными взорами и снова мы, покинув измученных и обессилевших, безжалостно захлопывая дверь, устремляемся в соседнюю комнату к круглому столу с зелёной лампой. А там выдавив двери и окна шуршат и повизгивая делят добычу. И снова вянет огонь и снова нас меньше перед взорами быстрых языков. Ещё потуxaние, бегство, истощённый огонь, гибель спутников и опять, опять…

Наконец последняя лампа, лампа моей комнаты, комнаты светоносца. Ровно шипит светильня и геральдический дракон герба кидает косую язвительную тень. Я остался один и только верный лар жмётся к онемевшим коленам. Усталый и бездумный приник взором к домовитому огню, внимая его заботливый голос и вздрагивая при жёстоком взвизгивании снаружи.

Огонь шепчет древние заклятия и дремучие речи, усыпляя волнение. Тонкие сырые нити незримо растут из пламени и своей паутиной заплетают мою неподвижную фигуру и верного лара. Изнемогая и потрескивая плетёт умирающий паук серый кокон тихого света. Трясёт сладкими лапками лёгкую колыбель, застывая под дикою тьмою.

Серым дождливым утром я нашёл его обожжённым у догоравшей свечи на ночном столике.