Иллюзия слова

Я Вас не знал и, видно, не узнаю,
Я все сказал, что говорить нельзя,
Наверное, потом, когда случится маю,
Я вновь вернусь, по прошлому скользя.

Крива стезя и отчасти поката,
Я верил в то, в чем веры ни на грош,
Мне жить дано в окрестности Арбата,
Мой дом невыразительно хорош,

И что с того, что в нем я неприкаян,
И нет живого места от потерь,
Что мой сосед, филолог Ванька Каин
Стучит ногой в незапертую дверь.

Мы тянем водку, спутницу порока,
Что, если б ведал, возлюбил Сократ,
И рассуждаем о вине Востока,
Что час от часу множится стократ.

А боль свербит и временами даже
Бесцеремонно прерывает речь,
И никого из безымянной стражи,
Чтоб нас от нашей памяти беречь.

ххх

Пол Венеции — налево, пол Венеции — направо,
Впереди — немного моря и желанная стезя.
А вверху — зеленый облак плавно с грацией удава
Душит медленное солнце, мирно по небу скользя.

Ты плывешь в своей гондоле, зафрахтованной на сутки,
Я сижу немного рядом и немного вдалеке,
А меж нами воет сеттер в этом тесном промежутке,
Под рулады гондольера, что с хреновиной в руке.
Что же сразу не сказала, что небывшего не будет,
Отчего ты смотришь мимо и раскоса, и смугла,
Ты же бурно обещала: «Дженни друга не забудет»,
А не то, что не забыла, даже вспомнить не могла.

Так зачем же, встретив снова, тащишь молча по каналу,
Отчего собака воет, как по мертвому уже,
Отчего скрежещет днище, с мерзким звуком по металлу,
И о чем им вторит скрипка на последнем этаже?

В ПОЛНОЛУНИЕ

Ночь Полнолуния длинна
И вывернута вне.
Налей мне белого вина
С иллюзией на дне,

Где чей-то голос ворожит,
И где «Осенний сон».
Еще играет Вечный Жид
На скрипке всех времен.

Где нас закружит этот бред
Как листья по воде,
Где мы оставим тайный след
В еще живом Нигде.

Где будет то, что, видит Бог,
Как в этот лунный час
Смертельно музыка и Рок
Завяжут в узел нас.

ОДА БЕССМЫСЛЕННОЙ СВОБОДЕ

Живу на поводке, но чаще в клетке,
Или — и в клетке, и на поводке,
И ты сидишь и не слезаешь с ветки,
Чуть выше рядом, реже — вдалеке.

За что же мне вселенская удача,
Когда уплачен вечности оброк,
Среди разлада, пошлости и плача,
Жить беззаботно вдоль и поперек.

Все предначертано и тесно сжато
Оковами некованых колец,
А мы — рабы снесенного Арбата,
Бессмысленно свободны наконец.

ПАМЯТИ ОТЦА

Давно рука не билась о стекло
Забытой жизни за окном рассудка,
Которой время праздно истекло
В счастливом поле воли промежутка.

Дорога. Плес. Истаянье отца.
Огонь свечи по пальцам неуклюже.
И эти плечи тяжелей свинца,
Так неподвижные к тому же.

И тот печальный и знакомый Григ.
И рядом мать, не понимая сути,
Того, что в этот самый долгий миг
Века стекают в вечность по минуте

Не только рода жившего до нас,
Не только дней подаренных напрасно,
Всего того, что было не сейчас,
А никогда священно и прекрасно.

Я вытру слезы ветром рукава,
И шаг ступлю вдоль наледи гранита.
Уменьшив груз судьбы и естества,
Неведомого мысли, монолита.

ххх

Звучи, звучи, нездешняя струна,
Питая слух неведомого толка,
Рожала звуки в муках тишина
В созвездье смуты, белены и волка.

Пусть этот мир давно сошел с ума,
Пусть этот век до мига укорочен,
Ты до меня услышала сама
Уключин скрип, окраин и обочин.

Я только дал неслышимому плоть,
Я только смел открыть глаза навстречу
Тому, что вычеркнул из сущего Господь,
В нем угадав насущного предтечу.

И эта тень окутала дома,
Умы туманом затемня до веры,
Плодя напевы, жесты и тома,
И прочие разумные химеры

Уже текущих в безысходность дней,
В мелькнувший знак финального пошиба.
Вот почему чем дале, тем темней
Гнилые воли Рима и Магриба.

ххх

Ах какая московская осень,
И какое везение — быть,
Так давай же мы Бога попросим,
Чтоб оставил последнюю прыть —

Одолеть эти желтые чащи,
Морем листьев, опавших шурша,
Чтобы снова не реже, а чаще
Отзывалась на встречу душа.

Чтобы жить никого не тревожа,
Чтобы вера дышала жива,
А душе ниспошли еще, Боже,
Легкий выдох за край естества.