Положение евреев в 18 веке

Евреи, которых, как известно, в Литву-Польшу привлекли во времена Ягеллонов, оставались группой, подчинявшейся собственным законам и очень слабо связанной с польским государством. Чрезвычайно сильное сокращение христианской буржуазии в предыдущие века позволило этой группе взять на себя большую часть функций ремесленников и торговцев. Это сделало ее необходимой для дворянской нации, особенно ее самое предприимчивое и богатое меньшинство, и поставило почти полностью в экономическую зависимость от дворянства, потому что она жила по преимуществу в местечках, расположенных в частных владениях, где платило налог за свои дома.

Отличия в костюме, обычаях, языке, религии вкупе с этим преобладанием в торговле в XVIII в. укрепляли чувства антисемитизма, проявлявшиеся уже в XVII в. как со стороны католиков, так и со стороны православных, причем простонародье обвиняло всех евреев в сговоре с помещиками. Все путешественники того времени говорили о их странном облике: длинный черный сюртук, борода и меховой колпак. Еще ничего не предвещало, что из них сформируется нация.

Поставленные в положение маргиналов и сознательно ведущие обособленный образ жизни, они были неуловимым элементом в составе этого сословного общества, с которым их объединяла лишь демографическая эволюция. После численного сокращения в эпоху Потопа они к 1764 г., по очень приблизительным данным переписей, численно выросли до 555 тысяч на территории Короны, включавшей, напомним, и Украину, и до 200 тысяч на территории Великого княжества, чтобы к 1791 г. достичь общей численности в 900 тысяч человек, то есть 10% населения, в течение века утроив численность. Три четверти из них жили в местечках (823 общины), особенно плотно расположенных на Правобережной Украине (44% евреев), в Литве, включая Белоруссию (27%), на юге Польши (17%) и на западе (12%). Эта скученность в пределах тесных городских пространств, все более недостаточных для жизни и нездоровых, вызывала обнищание. Изображая следствие причиной, распространялся миф о нечистоплотности евреев, связанный с их ремеслами: треть из них занималась обработкой кожи и тканей, еще треть держала мастерские и лавки, а 15% (местами больше) были держателями шинков. Наибольшей плотность еврейского населения была в Варшаве, Вильно и Кракове (в Варшаве — 6750 человек на 81300 в 1732 г., то есть 8,3%, которые могли жить лишь в отведенных кварталах — юрыдыках, juiydyki — или в предместье Прага в силу закона о non tolerandis Judaeis. Воображение христиан приписывало им намного большую влиятельность, чем они имели, христиане постоянно оспаривали торговые «привилегии», которыми пользовались евреи, и завидовали богатству некоторых ростовщиков, иногда спасавших состояния дворян или даже средства церкви.

В XVIII в. эта группа пережила довольно серьезные внутренние изменения. Иврит и ученая традиция Талмуда занимали слабую позицию по сравнению с языком идиш, более народным, менее элитарным. Религиозный догмат слегка поколебался, и появились лжемессии, одни из которых обратились в ислам, а другие — в христианство, сформировав несколько сект, самой значительной из которых была секта Якова Франка. Крещение последнего в 1759 г. вызвало немало шума, но не спасло его от тринадцатилетнего заключения, после которого он продолжил проповедь своей веры в Венгрии, Моравии и Германии вплоть до своей смерти в 1791 г. Франкизм сохранил своих адептов и в XIX в. В то же время некоторые кружки, часто соперничающие, распространяли представление о вере, основанной в большей степени на спонтанности и «вдохновении», чем на знании священных текстов. Этот хасидизм, враждебный раввинам, распространяли мудрецы, якобы поддерживающие прямой контакт с Богом, по-древне еврейски цаддики, которых стало особенно много на литовско-русинских землях и которые продолжали проводить обряды, очень далекие от принятых в синагоге. Синагоги, стоявшие на страже иудейской ортодоксии, подвергались нападкам и со стороны приверженцев модернизации, адаптации к научному прогрессу и усвоения определенных схем западноевропейского мышления. Эта иудейская версия Просвещения называется хаскала.

Все эти утверждения собственной идентичности для христиан продолжали оставаться порождениями непроницаемого и подозрительного мира. Если города Короны, как Познань в 1738 г., довольствовались тем, что обвиняли евреев на сейме в разорении горожан и в контроле над всей торговлей, если католические ремесленники в Варшаве в 1790 г. спровоцировали против них «возмущение», столь же насильственное, как и уже отмеченные в XVII в., то в местечках Украины и Белой Русинии достаточно часто происходили коллективные убийства евреев. Постепенному урезанию подвергались их права и собственные институты: кагалы (местные собрания) и еврейские сеймы (собрания общин) вскоре превратились не более чем в органы для сбора податей в пользу дворян, духовенства и государства. На смену этим органам приходили братства и корпорации, что вело к некой социальной атомизации. Организация евреев, о которых забыла конституция 3 мая 1791 г., почти никогда не упоминалась как объект освобождения с целью предоставления доступа к гражданским правам, но в ее отношении выдвигались различные планы реформы, исходившие как из ее собственной среды, так и из среды польского дворянства. Католическое духовенство часто желало вытеснить их из городов в сельскую местность, чтобы способствовать подъему христианской буржуазии. Один из самых ярых польских «якобинцев», М. Бутримович, в 1789 г. разработал проект постепенной ассимиляции евреев в плане обычаев, языка, экономических прерогатив и гражданских обязанностей, а именно — их допуска на военную службу, но эти идеи, конечно, очень далекие от ненависти, какую питал к ним С. Сташиц, по-прежнему воспроизводили многие предрассудки в отношении их роли как якобы паразитической. Поэтому их подверг критике один из главных ортодоксальных раввинов того времени, Герцель Иозефович из Хелма. Гуго Коллонтай во многих работах развивал идеи, близкие к идеям Бутримовича, призывая, прежде всего, лишить евреев привилегии на сбыт спиртных напитков и создать для них школы при синагогах под контролем Комиссии народного просвещения.

В лице зажиточных купцов и интеллектуалов, поддерживавших частые контакты с Германией, Францией и Голландией, еврейство стремилось влиться в господствующее, то есть польское общество. Так, Мендель Левин из Сатанова (по прозвищу Сатановер) в 1792 г. составил план «возрождения», намереваясь присовокупить его к идеям Коллонтая и учитывая «цивилизаторские» концепции Залкинда Гурвица, польского еврея, поселившегося во Франции, где он одновременно с аббатом Грегу аром принял участие в разработке интеграционных законов. «Оправдание или апология евреев» Гурвица появились в «Варшавской газете» вскоре после публикации во Франции в 1789 г., и Сатановер привлек к этим идеям внимание князя Чарторыйского. Однако оказали они лишь очень незначительное влияние, а исчезновение польского государства в 1795 г. сделало их еще более гипотетическими.

Еврейской буржуазии в 1794 г. удалось символически показать свою преданность погибавшей Польше, сформировав в Варшаве кавалерийский полк, который под командованием Берека Иоселевича оказал помощь восстанию Костюшко, но из-за раздела страны в 1795 г. вопрос об интеграции был отложен до лучших времен. Огромное большинство еврейского населения оказалось на землях Российской империи, где его немедленно ограничили пресловутой «чертой оседлости», то есть провинциями, где оно проживало и пределы которых ему запрещалось покидать, — территорией, которую указала Екатерина II и которой предстояло просуществовать до 1917 г. Понемногу начали говорить о «русских евреях», но в XIX в. эта группа еще очень долго тяготела скорей к польским помещикам, с которыми четыре века была связана сложными, но нерасторжимыми узами.