Влияние французской культуры

Воздействие французской культуры — порой доходящее до «франкомании» — внедрило культ Разума и утонченность, сильно изменившую нравы. В привычки аристократии вошло посещение театра, и она часто заводила себе частные сцены. На книги и салоны распространилось влияние Руссо и Вольтера. В подражание королю, собиравшему у себя во дворце в Лазенках («Купальнях») в Варшаве на «обеды по четвергам» деятелей искусства и философов, общаться стали более активно. Духовенство больше не грозило жупелом ада, любезные епископы спешили в масонские ложи — новое горнило терпимости, члены которых насмехались над монахами (колоритный памфлет против последних, «Монахомахия», принадлежит перу епископа Вармии — Игнацы Красицкого) или над фанфаронством старомодных, но еще многочисленных сарматов. Король и представители знатных семейств без колебаний вступили в «Великий Восток», водворившийся в Польше и Литве в 1780-е гг. Вольтерьянский смех приносил спасительную перемену в умы, но не избегали и серьезных размышлений: такой историк, как Нарушевич, пробудил интерес к прошлому, освобожденному от изобилия россказней, а С. Сташиц, один из редких мыслителей буржуазного происхождения, вдохновился трудами Монтескье, чтобы призвать поляков задуматься о своем величии и упадке при помощи своей книги «Размышления над жизнью Яна Замойского» (1785).

Этим набухшим почкам нужна была возможность раскрыться. Она возникла, когда Россия, вновь поглощенная войной с Турцией, в которую ввязалась и Австрия, была вынуждена на четыре года ослабить опеку. Это был период Великого сейма, на который пришелся апогей — в конечном счете, ставший нетерпимым для соседей — усилий по обновлению, предпринятых польской нацией.

Король сначала хотел оставаться в рамках опеки и в 1787 г. предложил помощь Екатерине II, отправившись на Украину для встречи с ней, но вскоре на смену России попыталась прийти Пруссия и сделала вид, что желает быть гарантом перемен, которых жаждали польские реформаторы Адам-Казимир Чарторыйский,Станислав и Игнацы Потоцкие, а также «литовцы» Кароль Радзивилл и М. К. Огиньский. Обманутые этим «покровительством», они убедили короля избавиться от опеки и объявить себя «единым со своим народом», когда Штакельберг в январе 1789 г. попытался потребовать роспуска сейма. Последний, наэлектризованный событиями во Франции, только что объявил себя «конфедерационным», отменив тем самым либерум вето, и, главное, проголосовал за ликвидацию Постоянного совета, а потом за создание армии в 100 тысяч человек. Такой прекрасный энтузиазм был основан на многочисленных иллюзиях. Когда в марте 1789 г. этот дворянский сейм принял решение обложить 10%-ным налогом доходы с земли (духовенство должно было платить 20%), очень быстро обнаружилось, что ожидаемой выручки получить не удается — как по причине неудовлетворительной организации, так и в очень большой мере из-за отсутствия гражданских чувств у населения. Предполагаемую армию сократили до 65 тысяч человек, и это был еще перебор. Впрочем, гетман Ксаверий Браницкий, сторонник России и враг реформ, довольствовался тем, что нанял всадников из мелкого дворянства и использовал свои слабые отряды, прежде всего против украинских крепостных, которые попытались воспользоваться ситуацией.

Реформаторская эйфория непрестанно нарастала, поощряемая отменой цензуры. Две типографии — публикующие издания, прежде всего на французском, языке хорошего общества, языке Дюфура и Яна Потоцкого — распространяли массу брошюр, памфлетов и газет, в том числе «Journal hebdomadaire de la di’ete», передававшие отголоски событий как в Варшаве, так и в Париже. Страсти накалялись до французского уровня, даже если требования здесь и там были очень разными. Идея составления конституции, которую выдвинули в Париже 20 июня 1789 г. (клятва в Зале для игры в мяч), а потом начали осуществлять 9 июля, создав Учредительное собрание, 7 сентября нашла сторонников и в Варшаве, где организовали «депутацию для улучшения формы правления». Взятие Бастилии 14 июля дало Екатерине II повод заявить, что все польские реформаторы (теперь говорили: «патриоты») — опасные якобинцы. Впрочем, они были очень далеки от духа «Декларации прав человека», но некоторые аналогии могли напугать русских и создать у них впечатление, что их протекторат под угрозой. Будущий секретарь Костюшко Ю. Павликовский или такие теоретики, как Ф. С. Езерский, призывали к отмене рабства, немыслимой в Российской империи, тогда как Гуго Коллонтай в «Письмах анонима» пропагандировал демократическое разделение властей согласно Монтескье, а Сташиц в «Предостережении Польше» требовал включения третьего сословия городов в политическую жизнь. Последняя идея выразилась в появлении 25 ноября 1789 г. в Варшаве «черной процессии» буржуазии 141 королевского города, которая потребовала представительства в сейме, вбив тем самым клин в дворянское первенство польской нации.

Все это возбуждение в условиях кажущегося бессилия русских поощрял Луккезини, прусский посол, считавший возможным его использовать, обещая поддержку Берлина. 29 марта 1790 г. был подписан сомнительный договор, по которому Польша обещала уступить этому новому покровителю Данциг, Торунь и часть Познани в обмен на часть Галиции, утраченную в 1772 г., которую якобы отберут у Австрии. Эти иллюзорные упования были столь же напрасны, как и ожидание французской помощи: развитие событий в Париже шло в направлении радикальных революционных перемен, тогда как Варшава и ее король старались только укрепить свой суверенитет, установить просвещенную монархию. Учредительное собрание с января 1791 г. настоятельно советовало Декоршу, своему послу в Варшаве, ничего не предпринимать, и сведения о происходящем в Варшаве Париж получал в основном от агентов Екатерины II, таких, как Меэ де ла Туш или Обер.