Алмазы ночи

…Приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте.

Льюис Кэрролл. «Алиса в Зазеркалье».

 

Оккупационная тема в чехословацком кинематографе затрагивалась неоднократно. Страна, одной из первых, познавших все прелести нацистского «нового порядка» не могла не рефлексировать на эту тему в послевоенный период. Рефлексии выходили совершенными в своей национальной идентичности. Без героизма и суровой патетики. Без кулачной прямоты агитационного журнала. Зато с мороком, иллюзорностью и макабрическим юмором. Что поделать – традиция. В стране, где родились торговец крадеными собаками Йозеф Швейк и банковский прокурист Йозеф К., вряд ли могло быть по-другому.

В дебютном полнометражном фильме Яна Немеца «Алмазы ночи» юмора нет. Сам сюжет не располагает к комедийной оценке происходящего.

Двое молодых людей спрыгивают с идущего в концентрационный лагерь поезда и бегут наугад сквозь лесные дебри, зная лишь одно — остановка равносильна смерти.

В воздухе слышна автоматная очередь, но стрелявших по беглецам мы не видим. В общей структуре фильма угроза преследования со стороны лагерных охранников приобретает иллюзорный характер. Они остались где-то в прошлом, за кадром, а здесь и сейчас — только лес, голод и мучительные видения. Слов в фильме очень немного. В этом мире они не нужны.

Сумрачный путь по лесной чащи — не более чем кайма. Основное действие происходит во внутреннем мире героев, разрушенном одиночеством, страхом, физическим истощением, унижением и тоской. Подобно рефрену, в сознание вторгаются воспоминания недавнего прошлого (вот они едут в вагоне, заполненном изможденными людьми в лагерных робах; вот один из них выменивает у другого ботинки на кусок редьки) и далеких воспоминаний о доме, родных улицах и миловидных соседских девчонках. Мысли топчутся на месте, постоянно возвращаясь на одну и ту же точку.

В памяти возникают одни и те же образы, за которые разум беспомощно цепляется и бессмысленно повторяет. Непрерывный бег будет вызывать воспоминание о погоне за уходящим трамваем там, в довоенной Праге, затерянной за горизонтом.

Бесконечное блуждание по лесу навевает в воспаленном воображении хаотичные картины дома, не замечаемые ранее детали: дверные ручки, занавески, подушки сушатся на подоконнике, знакомые лестницы, парадные, кот в окне, мостовая.

Вот идут по улице молодые эсэсовцы, просто идут и пока не вызывают опасений. Обычные люди. Но отныне даже в воспоминаниях о знакомых до боли улицах, о дверях отчего дома, в, который так хочется вернуться, ты будешь в лагерной робе. Всегда.

Самые обычные явления приобретают пугающий второй план и начинают восприниматься подобно фантомам. Падающие деревья, гнетущая тишина и брезгливость от вида ползающих по лицу бунюэлевских муравьев станут страшными и странными вестниками несчастья. С логикой ночного кошмара, камера будет выхватывать детали происходящего, гиперболизируя их до уровня тайных символов.

В поисках спасения юноши набредают на удаленную ферму. Один из них заходит в дом. На кухне женщина готовит обед. Она немка и не понимает чешский, но отрезает кусок хлеба и протягивает парню. Эта детальная сцена постоянно прерывается серией повторяющихся образов происходящих в чьем-то лихорадочном воображении: либо юноши, либо женщины, либо обоих сразу.

Вновь и вновь демонстрируется мысленное, несовершенное убийство хозяйки дома.

Слов нет. Значение сцены все время меняется, несмотря на свое внешнее постоянство: сначала отчаянная решимость, граничащая с ненавистью ко всем, кто может позволить себе еду, затем, страх и, наконец, стыд.

Бегство героев заканчивается пленением. При этом ловят их не охранники лагеря, а случайная группа престарелых баварских охотников, которым, в сущности, война совершенно безразлична.

Старики просто упиваются своим всевластием, которое им даровали охотничьи ружья. Они приводят пленных в какое-то просторное помещение, в котором весело поют песни, танцуют, едят мясо и пьют пиво.

Пленники все это время стоят у стены, находясь под ленивым прицелом стариковского оружия. Прибывает какое-то начальство, говорит, что все решит суд. Пленников выводят на улицу. Вновь, как в начале, слышны выстрелы.

Вновь молодые люди невредимыми удаляются в бесконечную чащу леса. Финал фильма можно трактовать по-разному. Старики, которые, по сути, не убийцы, просто потрепали молодежи нервы, провели обряд смертной казни, выстрелили в воздух и отпустили беглецов на все четыре стороны.

Но напрашивается другой, более страшный смысл: на экране, мы видим самый тактичный и потому самый пугающий образ смерти — тихий уход в лес, в котором тебя ждут вечное блуждание и постоянное чувство, что в спину тебе целятся из ружей.

  • Поделиться:
Читайте также:
  • Пласты
    КЛУБНИКА Клубника натягивает солнечные пружины. Раненое железо – эхо памяти. Пустота делает предмет сговорчивее внутри. Я не принимаю своих границ....
  • Эксперименты в современной поэзии, или Куда уходит текст
    Под экспериментом принято понимать некое научное исследование, которое проводится с целью выявления отличительных особенностей интересного для нас объекта/субъекта. В результате...
  • Не отрекаются любя
    Хотя прошло более 75 лет с момента развертывания Большого террора, до сих пор некоторые потомки репрессированных стараются скрывать что-либо о...