Петер Бири. Иметь права

Бири Петер. Жизненный выбор. О многообразии человеческого достоинства / Пер. с нем. Д. В. Сильвестрова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018. — 504 с.

Иметь права

Права — это бастион против зависимости от произвола. Они поддерживают наше достоинство, обеспечивая нашу самостоятельность. Кто обладает правами, может придавать вес своим притязаниям: он не должен просить о том, чтобы ему что-то позволили или что-то для него сделали. Он может это требовать или взыскивать. Ему не нужно ссылаться на чью-либо благосклонность. Его нельзя отпихнуть, как бесправного. Если я на что-то имею право, то ему соответствует обязанность других что-то для меня делать или от чего-то воздерживаться. Мой правовой статус обеспечивает мою самостоятельность, защищая от произвола.

Права — это защитный вал против беспомощности: они дают мне силы для самоутверждения. Поэтому они также защитный вал от унижения. Они ограничивают свободу действий тех, кому хотелось бы демонстрировать мне мое бессилие и получать от этого удовольствие. Я могу обратиться в суд, если почувствую свое бессилие. Если мне удается успешно отстоять на суде свое право и настоять на своем, я воспринимаю это как восстановление или подтверждение своего человеческого достоинства. Угрожавшее мне унижение аннулировано.

Я прихожу домой и вижу бандитов, которые опустошают и разрушают мой дом. Они входят в раж, видя мое бессилие, и в этом мое унижение. В бесправном обществе я испытываю унижение, у меня отнимают достоинство, и я ничего не могу с этим поделать. Но если я субъект права, моему достоинству ничто не угрожает: я могу вызвать полицию, и она придет мне на помощь. У меня есть право это потребовать, и в этом праве заключается мое достоинство. Я получаю его посредством акта признания меня субъектом права. И у меня отчуждают или отнимают достоинство, если лишают меня возможности быть субъектом права.

Навязывание чужой воли

Если мы притязаем на то, чтобы с нами обращались как с самостоятельными персонами, мы говорим, что достигли совершеннолетия. Если же это притязание оспаривают мелочной опекой или решениями, которые принимают через нашу голову, мы чувствуем, что нас лишают самостоятельности, что нами помыкают. Мы переживаем это как лишение нас авторитета в нашей собственной жизни: мы больше не властны свободно принимать решения и поступать самостоятельно. Теперь другие решают, чего мы хотим и что сможем сделать. Это значит унижать нас и подвергать опасности наше человеческое достоинство.

Однако не всякая опека угрожает потерей достоинства. Это зависит от того, кто именно отнимает у нас авторитет и самостоятельность и по какой причине. Хуже всего, если это деспотическая личность: он и его клика, партия, навязывают нам образ жизни, идущий вразрез с тем, что мы думаем, чего хотим и что делаем. Нас делают уступчивыми посредством угроз, слежки, шантажа, пыток и принуждают к тому, чтобы полностью отказаться от авторитета в собственной жизни. Тогда воцаряется произвол. Через нашу голову решают, где нам жить, какую работу выполнять, кого любить и с кем вступать в брак. И даже над тем, что мы можем сказать, мы не властны. Деспотической личности больше всего хотелось бы лишить нас внутренней самостоятельности: в наших мыслях, чувствах, желаниях.

Именно это происходит в романе Джорджа Оруэлла[1] 1984 (Nineteen Eighty-Four, написан в 1946–1948, издан в 1949), «Партия стремится к власти ради нее самой», — говорит О’Брайен, верховный палач, Уинстону, своей жертве. «Власть — не средство, власть — это цель». Навязывание своей воли и подавление воли других ни в малейшей степени не направлено на благополучие граждан, их пользу и их защиту. Ни одной минуты их не рассматривают как самоцель и не обходятся с ними как с самоцелью. Они не более чем игрушка для власти. И объект унижения. О’Брайен наслаждается беспомощностью, которую он снова и снова дает почувствовать Уинстону, и следит за тем, чтобы Уинстон замечал это. Он чудовище не только потому, что не останавливается ни перед какой физической жестокостью. Но прежде всего — в демонстрации беспомощности своей жертвы, в искусстве унижения.

Разумеется, не всякое вмешательство государства в нашу жизнь, превращается в навязывание своей воли, в опеку, ущемляющую наше человеческое достоинство. Парламенты принимают законы, и эти законы часто — предписания и запреты, которые сужают пространство наших свобод. Наш индивидуальный авторитет тем самым несколько уменьшается. И в этом смысле законы представляют собой форму опеки. Мы можем теперь не все, чего нам, быть может, хотелось бы. Ограничения простираются от правил уличного движения до владения собственностью и от торговли до законов, запрещающих совершать преступления. Нам предписывают, что нам следует делать: надевать шлемы и застегивать ремни безопасности, не курить в определенных местах, не торговать наркотиками, не заходить на чужие участки, не посягать на чужую собственность, не причинять людям вреда, не говоря уже о том, чтобы стараться от них избавиться. Если мы принимаем эти требования, то потому, что все они преследуют цель защитить наше достоинство. Речь идет не о подчинении деспотической власти, но об отказе от определенной свободы ради общественной пользы. Формула такова: жертвовать свободой ради общего блага хорошо также и для каждого в отдельности. Это логика, которая навязывает нам некоторую зависимость. Решающим является то, что нам ее в каждом отдельном случае объясняют, и мы способны ее понять. В этом сказывается уважение нашего достоинства как субъектов: думающих, понимающих существ, которые способны сопротивляться непонятным, безрассудным требованиям. В каждом отдельном случае мы можем смотреть на складывающуюся ситуацию по-другому, можем подвергать сомнению мнимые доводы и доказательность аргументов. Коль скоро мы свободны, чтобы вмешаться в дискуссию и заставить себя выслушать, ничто не нарушает наше достоинство. Это происходит только тогда, когда нам затыкают рот. Только в этом случае навязывание чужой воли воспринимается как беспомощность и унижение.

Однажды я летел на книжную ярмарку в Тегеран. Перед вылетом пилот объявил: «Обращаю внимание всех женщин, находящихся на борту, что, покидая самолет, они должны покрыть голову платком. Это относится и к иностранкам». Мне было известно об этом. И все-таки я не предполагал, что такое возможно. Государство, которое предписывает человеку, как ему следует одеваться! У стенда на ярмарке мне представили мою переводчицу. Я хотел протянуть ей руку. Но ее рука скрывалась под черным покрывалом. «Посторонний мужчина не должен подавать руку женщине, это запрещено», — сказали мне. Позже, на улице, получилось так, что, поравнявшись с незнакомой женщиной, я несколько шагов шел рядом. Из арки ворот вышел страж революции и схватил меня за руку. «You not go with woman»[2], — сказал он. Я объяснил, что это не так, что я иду не с женщиной, а около нее, и совершенно случайно. «You not go with woman», — повторил он. Я поменял билет и вылетел обратно домой. Включив вечером телевизор, я услышал сообщение о Саудовской Аравии: женщины не имеют права водить машину, не имеют права передвигаться без сопровождения мужа или родственника.

Несколько дней спустя во Франции вступил в силу закон, запрещающий ношение в публичных местах мусульманского платка и бурки. «Это невыносимое принуждение», — сказала перед телекамерой одна из женщин. «Предписывать нам, как одеваться! Я чувствую себя ущемленной в своем достоинстве!» «Франция светское государство и не потерпит символа религиозного подавления в общественных местах», — заявил представитель правительства. «Я не чувствую себя угнетенной, я хочу носить паранджу! — выкрикивала эта женщина, — это относится к моему религиозному достоинству!» — «Государство смотрит на это иначе, оно обязано защищать конституцию, в которой провозглашается принцип светскости и запрещается нанесение ему ущерба». — «У меня чувство, что вы меня унижаете, если вынуждаете снять платок, — кричала женщина. — Я чувствую себя совершенно беспомощной!»

Гарантией достоинства является прозрачность цели и причины ограничивающего закона или аналогичной кампании. Об этом говорят непревзойденные слова Вильгельма фон Гумбольдта: «Чуть ли не единственный метод, коим государство может наставлять своих граждан, состоит в том, что нечто, провозглашаемое наилучшим, установленным в результате проведенных исследований, оно вводит либо напрямую через закон, либо не напрямую принуждает посредством каких-либо обязывающих граждан распоряжений; или побуждает их к этому, указывая на престиж, предлагая вознаграждение или прибегая к иным способам поощрения; или же, наконец, просто рекомендует, указывая на причины. Но какие бы методы из вышеперечисленных оно ни использовало, от наилучшего пути государство всегда отдаляется, каковой бесспорно состоит в том, чтобы равным образом представить на обозрение все возможные решения насущной проблемы, дабы всего лишь подготовить человека к выбору наиболее подходящего, или и того лучше: чтобы он самостоятельно изыскал такое решение, рассмотрев лишь все надлежащим образом представленные препятствия».

«У вас там даже нет референдумов!» — сказал мне мой двоюродный брат Ханс из Берна при нашей последней встрече. — «И тебе нравится жить в такой стране! Ну хорошо, вы можете избирать депутатов. Но ведь это и всё. И теперь решают они, а не я. Тем самым я лишаюсь влияния. Я теряю его, отказываюсь от него! Остальное — только навязывание чужой воли. Я сижу перед телевизором и должен бессильно смотреть, как они через мою голову решают всё, что касается моей жизни. Моей жизни! И на все это я не имею никакого влияния. Какая нелепость! До чего же я рад, что здесь всё по-другому. Здесь мой голос звучит до последней минуты. Хорошо, в конечном счете, быть может, я и проигрываю, большинство не на моей стороне. Но я мог голосовать, мог оказывать влияние — пусть и не добился успеха».

«Есть сложные вещи, относительно которых должны приниматься решения, — отвечал я. — Без знания предмета и определенной компетенции вообще нельзя вынести взвешенное суждение. Любителей поразглагольствовать здесь недостаточно. И к тому же это опасно: все эти разглагольствования, полуправда, эмоции, питающиеся из мутных источников. Сомнительные авторитеты. Если я предоставляю это чиновникам, министрам, правительству, то потому, что доверяю им и надеюсь на то, что они примут решение, имея более широкий кругозор и более обоснованно, чем если бы решал каждый из нас, всякий раз полагаясь лишь на свою интуицию. А что касается страны, где я живу, она уже имела печальный опыт решений, основанных на прямой демократии. Поэтому от нее и отказались. Народы могут быть захвачены потоком индоктринации, оглупляющей пропаганды, слепых эмоций. Влияние каждого отдельного человека подхватывается и уносится этим потоком. И он этого даже не замечает. Людям полностью навязывается чужая воля».

«Звучит довольно наивно, — надежда, доверие. Ведь на них тоже часто не обращают внимания! Ну а что сказать о мотивах? Может быть, обратиться к незамутненным источникам? Но где их взять? Нет, нет, говорю тебе: в важных для жизни вещах нельзя пренебрегать собственным авторитетом. Нельзя добровольно соглашаться с навязыванием чужой воли. Это глупо. И недостойно

Это неправомерное употребление слова, заметил я холодно. Холодно мы и расстались. Через несколько дней я получил открытку. «Недостойно — это я, пожалуй, дал маху, — писал Ханс. — Когда я смотрю на некоторые вещи, которые произошли здесь за последнее время, то в своей правоте я уже не слишком уверен». — «Когда я смотрю на некоторые вещи, которые произошли здесь за последнее время, — написал я в ответ, — то и я не слишком уверен в своей правоте».

Примечания

[1] George Orwell (1903–1950).

[2] «Вы не идти с женщиной» (искаж. англ.).