«Тюремные записки» Сергея Григорьянца

В сентябре этого года под редакцией Издательства Ивана Лимбаха готовятся к выходу книги («В преддверии судьбы: сопротивление интеллигенции», «Тюремные записки») диссидента, журналиста и литературоведа, председателя правозащитного фонда «Гласность» Сергея Григорьянца. Вторая книга «Тюремные записки» повествует о тюремном быте, о защите прав человека в СССР. Ниже — небольшая рецензия-впечатление от второй книги.

Арест произошел в 1975 году. Причиной ареста Сергея Григорьянца было ведение диссидентской жизни: увлечение эмигрантской средой, иностранные переписки, отношения с инакомыслящими писателями. Арест случился из-за сознательного отношения к советским реалиям, корни которых находились где-то извне, — где угодно, но не в привычном мире. Вроде бы эта реальность с её установками, духом, ограничениями всегда была на виду у всех, но в то же время явная её сторона открывалась только через понимание сущностной системы государства и его главного инструмента — КГБ. Мне Григорьянц, прежде всего, интересен как правозащитник, который жил внутренней борьбой в другом СССР, в другой России.

Воспоминания Григорьянца так же, как и воспоминания в «Колымских рассказах» Шаламова, переводят в другое время, атмосферу, накрывающую с головой своим тленом. Но отличие мемуаров Григорьянца от рассказов Шаламова для современников таковы, что — время Григорьянца, а точнее его жизненный путь, запечатлевший темную сторону советских тюрем и карательной системы — приближен к современной истории и является, по сути, её частью. «В условиях полицейского государства случайности могут быть и другие, к примеру, подслушанный тайным микрофоном разговор дома или на улице», — вспоминает Григорьянц.

Книга «Тюремные записки» захватывает и пробивает до дрожи. И ведь правда у коллекционеров хорошая память: «Каждая картина находила себе место — у коллекционеров, как правило, хорошая зрительная память, и я не был исключением», — пишет о себе Григорьянц. Пауки, жившие в карцерах, нападали друг на друга: «некоторым после нападения удавалось вырваться, но не без потерь — скажем, без одной или двух лап». Анималистическая атмосфера безумия, выгоды и инстинкт выживания — обратная сторона упорядоченности, которая была мерой для существования сохраняющих права власти над народом. В книге «Тюремных записок» достаточно много подробностей насилия, как со стороны зеков, так и со стороны администрации.

Григорьянц приводит примеры камерного насилия, доносительства, быта зеков, которые верят в своих «богов» — отдельных православных святых, рассказывает про насильника свана, который глумился, вспоминая о своем преступлении, и другие человеческие деформации. Но главная сторона рассказов автора — бездействие и соучастие администрации произволу, где тюрьма является не местом для исправления, а карательным местом пыток. Весь путь Григорьянца и его родственников — от нахождения Григорьянца в тюрьме до «топтыг» на лестничной клетке — наводят атмосферу тревоги и борьбы.

«Тюремные записки» — драматическая история интеллигента. Для Григорьянца, как он сам пишет, это «был незаменимый опыт борьбы в одиночку, среди враждебной или равнодушной среды».

В 1982—1983 гг. Григорьянц освобождается и начинает издавать «Бюллетень В», где публикуются материалы о нарушениях прав человека в СССР. Создается ощущение, что, выйдя из тюрьмы, — ничего не меняется, а меняются лишь условия, — всё равно, все что происходит — происходит где-то в другом времени. Сергей будет вести свою борьбу еще несколько лет, в 1983-м его снова закроют, и освободят лишь в 1987-м.

Григорьянц раскрывается в своих воспоминаниях как человек чуткий и политически бескомпромиссный, который на протяжении своего пути, втянутый в антимир, боялся стать слугой в господском доме. Сергей Григорьянц выглядит не просто политическим лицом, правозащитником, в отличие от других, которые популярны в медийной среде, а — живой личностью. Конечно, Григорьянц радикален в вопросе понимания исторической культуры и национального сознания, которые стираются для него через призму реализма и главного примата — прав и свобод человека, — человека, который интернационален по своей сути. Но, может, за счет этого Григорьянц и интересен в своей инаковости.