Культура и цивилизация

Предмет нашего обсуждения — специфика человеческого образа жизни и деятельности, ее фактичности и возможности. Тема, конечно, заезженная, да еще и академическая. Если и сохраняющая потенциал своего оригинального раскрытия, то разве что в узкодисциплинарных подходах. И все же мне представляется, что возможна еще такая фокусировка, в которой она может быть актуальной, а ее перепонимание – жизненно важным для нас.

Первая опора привычных фокусировок, от которой нам нужно сознательно отказаться – терминологическая. Термины для гуманитарной области знаний – проблема номер один, по той простой причине, что гуманитарные понятия, как правило, не имеют своего материального предмета – физического эталона в палате мер и весов. В самом деле: что строго есть достоинство, мужество или верность? Понятия в разных трактовках, то слипаются, поглощая соседние, то напротив – дробятся. Многие просто периодически меняются местами. Характерный пример такого рода – понятия морали и нравственности.

Например, В.С. Библер предпочитает трактовать мораль как социальную нормативность, а нравственность определять  как ее императивность. Мне представляется более логичным противоположная трактовка.  Мораль – даже в форме практической притчи или басни – подразумевает выражение выражаемого. Она не сама по себе, а указатель пути… способ представления. Нравственность же (нрав) подразумевает именно поведенческую конкретность нормы или сверхнормы. Она не аллегория, но технология. Причины этого перевертыша, в «повороте от мира науки к миру жизни» (Гадамер), лежат в философии начала прошлого века, в стремлении освободить бытие от «принуждения чистого сознания» (идеализма). Производность мысли была понята, как производность от внешней феноменальности бытия, – соответственно, и в паре «моральное-нравственное» первичным стало понятие, связанное с жизненной конкретностью, а абстрагирующееся от жизни моральное содержание стало вторичным, производным. Недостаточность (незавершенность) такого представления станет понятна ниже.

Другой пример – индивидуальность и личность. Как правило, говоря о личности, я подразумеваю сущность, неопределимое «Я». И исхожу при этом из культурной традиции, различающей лик и облик. А индивидуальность как единичность (индивидуум по гречески «атом» (неделимый) ) трактую как простую отличность одного, от любого другого. То есть личность здесь – это уникальность несравнимого, уникальность как свойство самой природы не конечного, всеобщего, а индивидуальность – уникальность именно сравнимого – единичность множественности. Но зачастую встречается и прямо противоположное понимание терминов. Поэтому мне представляется правильным, определять не столько термины, сколько феномены, – а будут ли феномен звать «Вася», «Иваныч» или вообще «Сидоров» – не играет роли, если нам достаточно понятно о ком именно мы говорим.

Вот и в данной теме я предлагаю начать не с терминов, имеющих широкий ассоциативный «хвост». Не с попытки по-новому их определить и переопределить, типа культура это – «…», а с описания и различения некоторых феноменов, и лишь потом предложить подходящую систему их именования. И если кому-то понравится поименовать их иначе – ничего страшного, – ни сами обсуждаемые феномены, ни их понимание от этого уже не изменятся. Итак, предмет нашего обсуждения – специфика человеческого образа жизни и деятельности, ее фактичности и возможности.

Онтология разума

Эта специфичность объективно, то есть для взгляда извне, находится в ее измысленности или искусственности. Любое действие с предметом или сам предмет, изменяемые относительно своего естественно-природного состояния, привнесением мысли самого человека – понимается нами как специфически человеческое. Начиная от палки-копалки и какого-нибудь осколка кремния, понятого как скребок, переходит через телеги и мельницы, мифы и ритуалы к космическим кораблям и компьютерам, художественной литературе и философии. Сама возможность «измысленной» деятельности, логика «измышления» как формообразования нового, еще небывалого, – то есть возможность мышления как такового, была основным предметом всей мысли 20-го столетия, в самых разных спорных и взаимоотрицающих фокусировках.

Попробую кратко обобщить наиболее очевидные результаты процесса осмысления самой возможности мысли и разума.

Основой разумной деятельности является понимание – способность иметь и применять умозрительные (логические) схемы к внешней реальности.

Умозрительные (логические) схемы – это единство отношения, самоотождествленность относящегося к элементам внешнего сознанию мира. Здесь уместно будет еще раз напомнить, что говорить стоит не о терминах, а о феноменах, чтобы переформулировать сказанное. Феномен единства отношения, «имения дела», – как сказал бы Хайдеггер; феномен, организующий элементы текущей реальности во взаимосвязанные структуры, на определенном историческом этапе был осмыслен и поименован как логика. И поскольку сам феномен «имения дела» или осознания сознанием себя «в» развивается и усложняется в историческом процессе, то и логика, или правильнее – логики, не остается ограничен и тождествен логике, впервые сформулированной более двух тысячелетий тому назад (как некогда раз и навсегда отрытому и определенному закону).

И наконец – ядро умозрительных (логических) схем, относительно которого они возможны как логика, есть «несуществующее» объективно «Я». Именно отношение не объективированного в конечных атрибутах «Я», по отношении к наличному бытию, входит в бытие как то, чего в нем еще не было.

Н.С. Автономова предложила термин «открытая структура», который как нельзя лучше описывает феноменальность «измысленного». Это действительно именно структура, логическая организация, смысл и возможность которой находятся во вне ее, – в зазоре открытости, в присутствии неатрибутируемой causa sui.

И теперь, чтобы наше рассуждение не стало очередной метафизической спекуляцией, нужно обратиться к феномену субъектного «Я», – той самой causa sui, – заставить его открыться, заговорить, сказать о себе. Здесь нас поджидает другая, психологическая, сложность. Мы привыкли иметь дело с объективациями. Даже говоря о сугубо внутренних феноменах сознания и психического, мы принимаем их к рассмотрению исключительно в препарированном, овнешленном виде псевдообъектов. Говоря о феномене, по самой сущности своей природы, не выразимом в свойствах и качествах, видимом лишь в своих воздействиях на бытие, по следам, оставляемым на видимой реальности, требуется дополнительное усилие преодоления привычки мыслить позитивистски. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Кто захочет – тот сможет.

Феномен субъектного «Я», данный нам как действующий (или самодействующий — causa sui), но не атрибутируемый, сегодня явлен нам достаточно отчетливо. Ощущать «Я» как максимально нетождественное не только конкретности мира, но и любой конкретности себя самого, мы можем в определенные моменты настроения навеянного природными феноменами: закат над гладью озера, звездное небо августовской ночью, «небо Аустерлица» князя Андрея. Как правило, эти впечатления мимолетны и туманны, но общее представление о таком самоотождествлении себя они дают.

Другим путем к своему сущностному «Я» становятся артефакты высокого искусства: музыка, поэзия, живопись. Они требуют более сознательного усилия, настройки, развитой культуры сознания, но и в то же время опыт переживаемого «Я» – даёт более полный, более сложный и осознанный. По мере углубления в это состояние, его рефлексивной отчетливости, нам становится заметны его характерные особенности. Или скажем более осторожно – особенности нашего впечатления от него. В начале, пока эти особенности слабы по сравнению с привычным (конечно-конкретным осознанием себя), мы воспринимаем их как сожаление или тоску по неким неслучившимся, «невозможным» возможностям («Выше звезд, выше слов, вровень с нашей тоской»). Впечатления от такого состояния становятся все более достоверными, ощущение безграничных возможностей все более реальным. А мир привычной реальности, в которую мы детерминированы — все более выцветает, теряет характер неизбывности и обязательности. Из пустоты небытия своего «Я» мы начинаем воспринимать само бытие, как необязательное для нас. И это непосредственное восприятие-ощущение объективно настолько, как и объективность впечатления от лицезрения внешней объектности мира. Мера этой объективности — ощущение достоверности собственного восприятия. И как только под влиянием случайного, или целенаправленного, сосредоточения внимания на внутренней феноменальности своего «Я» происходит сравнение с сенсорным восприятием — достоверность восприятия становится сравнимой или превосходит достоверность внешней реальности.

Если теперь взглянуть на историю культуры в каноническом смысле и историю человечества вообще, мы опознаем такое отношение к бытию во всех случаях и механизмах культурного созидания. Творения еще небывалого. Необязательность бытия перед лицом сознания сквозит в «несомненной правоте» гения, в несгибаемости стояния за истину – религиозную и научную, в одержимости берсеркера и одухотворенности поэта. В мотивах Иисуса и Джордано Бруно, Иогана Баха и Ван Гога, Галилея и Козырева, Лобачевского и Владимира Высоцкого, Андрея Сахарова и Валерии Новодворской, – и несть им числа.

Здесь нужно вспомнить, что воплощаемое в бытие небывалое не есть видимые нам элементы той области, где проявляют свою активность наши примеры. Привносимое – это сама возможность усомнения в несомненном, становящаяся логической возможностью, новой степенью свободы в коллективном сознании. Это любые деяния, в стремлении привнести в мир ощущаемую безграничную свободу себя. Стремление освободить себя от диктата детерминированного бытия, в бытии – увиденного не обязательным, но возможным. Это действие, не следующее из логики бытия как из причины, – разрушает наличную, причинно-следственную связанность бытия. Это действие, организующее привычные элементы бытия, небывалым, нелогичным еще, абсурдным для рассудка образом, и поэтому не могущего рассчитывать на его лояльность. А будучи выраженным, произошедшим в бытии, – становится развитием его детерминированности, усложнением, увеличением степени сложности и относительной свободы. И оно, именно оно, и только оно – есть механизм, привносящий в наличную реальность бытия, еще не бывалое, не существующее в нем. То есть механизм делающий возможным «измысленный» способ бытия, отличающий образ жизни человека, от жизни его хвостатых собратьев. Поэтому именно этот механизм заслуживает, на мой взгляд, наименование культурного созидания, или собственно культуры.

Из вышесказанного я хочу выделить и подчеркнуть два следствия. Во-первых, новое, входящее в бытие, являет себя как «невозможное», чуждое. И хотя первичная враждебность давно не является тотальной: мы научились ценить несущее чуждостью дыхание свободы, но тем не менее сама чуждость, ни с чем не сообразность – является одной из отличительных черт именно культурного созидания, отличающего этот механизм от других форм активности разума. Перефраз известного высказывания Тертуллиана в этом смысле выглядит не искажением, а прояснением. Где «верую, ибо абсурдно» можно допонять как: доверяю, ибо именно по абсурдности для моего ограниченного наличным бытием сознания, опознаю достоверность присутствия в феномене, подлинной природы сознания. По его чужеродности отличаю от внутрибытийной нелогичности простого и, можно сказать, родного слабоумия. Во-вторых, в какую бы сферу жизнедеятельности индивида не было направлено отношение его как бесконечно возможного сознания – оно движимо не внутрибытийной проблематикой, а интенцией «бесцельного» освобождения себя внутри своего бытия. И в какую бы форму оно не было воплощено (орнамент, звук, музыкальную фразу, сумасшедшую идею, безумную онтологию) – суть созидаемой небывалости не в формах «абсурдно» используемых элементов, а в самой логике их соединения. То есть в небывалой логической монаде, закономерности так отнесшегося к бытию сознания, – в возможности манипулирования тем, что раньше не мыслилось как подлежащее манипулированию. В самой возможности мыслить то, что раньше не мыслилось (что собственно и есть быть свободным по отношению к этом) – быть вне его причинно-следственной обязательности.

И теперь стоит еще раз уточнить определение этого механизма. Механизм созидания культуры, по сути, правильнее называть механизмом созидания разума, механизмом развития самоосознанности себя сознанием, – то есть возможностями понимания. Наконец, реальность сознания, которая созидается в описанном процессе – это и есть ноосфера Вернадского, или археология сознания К. Юнга.

Разум как технология

Способность быть человеком, передаваемая «социальным путем», есть усвоение в сконцентрированном (заархивированном) виде опыта бесчисленных прорывов самоосознания себя в бытии, опыта разрыва его текущей детерминированности, обогащающего «библиотеку» коллективного сознания все новыми возможностями мыслить немыслимое ранее. И когда индивид, из внутрибытийного, «нормального» самоотождествления себя, активизирует свою умственную деятельность для решения внутрибытийных задач: от культурных (в каноническом понимании термина) и художественных, социальных и политических, научных, технических и бытовых – он обращается к реальности этой ноосферы, к реальности коллективного сознания (бессознательного), созданного за десятки тысяч лет культурного созидания разума. Поэтому и феномены «открываемые», «создаваемые», «изобретаемые» в этой форме интеллектуальной активности, в отличии от первофеноменов культурного созидания, выглядят не чуждыми, пугающими и абсурдными, – а напротив, как бы давно известными, как бы вспоминаемыми.

Само это ощущение «вспоминания знаемого» и говорит о том, что мы их действительно «всегда уже знаем» – как неактуализированный культурный багаж сознания, достающийся нам через процесс бессознательной передачи всей культуры, всей археологии сознания, которая сохраняет свою непрерывность в истории развития человека и человечества. Именно эту форму интеллектуальной деятельности я бы и назвал цивилизационным созиданием или цивилизацией. Определив, как своего рода трансляцию или воплощение достигнутой культуры сознания, в бесконечное многообразие культуры (цивилизации) бытия.

Теперь, когда искомые феномены определены и поименованы, пунктиром намечу их связанность с некоторыми общеизвестными представлениями. Скажем, области действия двух различенных механизмов сразу отсылают нас к понятиям «непознаваемого» и «непознанного» Карлоса Кастанеды и к трансцендентному и трансцендентальному Иммануила Канта. Причем принципиальность «непознаваемости» трансцендентного теперь понятого и опознанного нами во внутреннем опыте как сама природа несуществующего объектно «Я» становится, на мой взгляд, более «понятна», или, по крайней мере, феноменальна. Подлежит опыту, а не чистому умозрению. Большинство радикальных идей структурализма и его изнанки – постмодернизма – обязаны своим радикализмом – ограничению реальности, реальности «ноосферы», – реальности уже существующего сознания человека, приданию ей значения тотальной и абсолютной.

И хотя сами исследования этой части реальности такими глыбами как Деррида или Фуко заслуживают самого серьезного и внимательного прочтения, – видно, что «мир как текст», «смерть автора», «смерть субъекта» являются лишь констатацией факта в своем внутрибытийном самоотождествлении, где индивид не является ни личностью, ни автором, а является скорее персонажем текста. Упущено одно, – он же как личность и есть автор этого текста. Наконец – упоминавшийся в контексте вопроса о морали и нравственности Гадамер и его гуманитарная эпистемология.

Становится понятно, почему интенциальность морали не содержится ни в мышлении самого мышления, ни в бытии, а сама гуманитарная эпистемология Гадамера и есть, по сути, поиск автора. Но и опять, несмотря на совершенно справедливую постановку вопроса, и несмотря на всю ценность частных находок и суждений автора «Истины и метода», – поиск этот напоминает известный поиск черной кошки в темной комнате, – то есть поиск, который ограничен текстом мира, где его  (и в этом структуралисты совершенно правы) просто нет.

В заключение о жизненно важном значении предложенной фокусировки. Предметом системообразующей психологической потребности современного индивида в своей неосознанности, воспринимающейся как «экзистенциальный вакуум» (Франкл), является осознанность своей культуросозидающей способности. Формирование жизненной и социальной реальности вокруг ее рационализированного вектора. Именно наличная система мировоззренческих представлений мира как текста, как уже раз и навсегда наличного, порождает тот многоликий протест, который находит вытесненную из рациональных представлений causa sui, в той архаичной психоисторической реальности, которая была неразделима, недифференцирована от целостного отношения к бытийной реальности. И только на путях осознания и мыслимости культуросозидающей функции сознания возможно разрешение этого конфликта, как и открытие для человечества закрытых сегодня путей в будущее. Преодоление сложившейся ситуации длящегося настоящего. Нескончаемого дня сурка.

Изображение: Thomas Altfather Good / Flickr