В свободе от Бога, или Засохшая смоковница

Сегодня много говорят о свободах, начиная от свободы в повседневности, заканчивая стиранием граней нормальности. Вариации свободы, не связанные с трансцендентным, существуют как временное явление в мире, в котором циркулируют плюрализмы, исторические и прочие социальные опыты. Находясь в рамках человеческого существа, свобода представляет собой нарратив c потребностью, раскрывающей себя в зависимости от природы, мировоззрения, социального опыта, условий и пр. Иначе говоря, мы имеем дело со свойством в природе человека, которое на социальном уровне может быть как цивилизованным, так и маргинальным. Такая свобода, по сути, является продолжением эгоизма и служит инстинктом к существованию в этом мире личностного начала.

Свобода как свобода выбора отличается от свободы как животного инстинкта, – первая является уже независимым от человека условием, которое ему присуще, отличающему его от остального тварного мира. Для того, чтобы изучить свободу в человеческой природе необходимо посмотреть на нее вне социальной реальности.

Рассмотрим проблему внесоциальной свободы на примере людей, у которых отсутствуют или сильно занижены когнитивные способности. Проблематика данного вопроса – деятельности души и разграничивания ее с интеллектом – связана с условиями понимания внутренних, пусть и ограниченных, аспектов жизни. С одной стороны, это материалистичное понимание вещей: государство, медицина, наука, рассматривающие человека как тело, но дающие право признания быть человеком независимо от возможностей. С другой – общераспространенная религиозная точка зрения, рассматривающая людей, не способных самостоятельно существовать в этом мире – как субъекты, которые появились в этом мире впервые, то есть в условиях, которые создавало только общество, род… Таким образом, исключается форма свободы как таковая: с секулярной точки зрения, которая подразумевает, что любая жизнедеятельность должна быть связана с социальными процессами; с позицией института церкви, отвергающей идею перевоплощения души, которая может находится в ограниченных и измененных внешних условиях, – переживать состояния, касающиеся только её. Из этого всего можно сделать вывод, что общераспространенное понимание свободы зависит только от условий в которых он находится.

Свобода, действительно, всегда относительна, – сюда можно отнести любое понимание свободы, которое исходит из той или иной идеологии, жизненных убеждений, и противоположный пример относительно первого — отрицание и отчуждение – вплоть до полного нивелирования, опустошения. В первом случае мы имеем дело с обманом человеческим «я», которое ставит себя на первое место, предполагающее альтернативы идей в нашем мире, в том числе технического прогресса; в более обычных проявлениях, – в том или ином виде в соотношении с рациональным подходом, например: свобода — это возможность быть собой, свобода от вещей, свобода самовыражения. Во втором случае мы сталкиваемся с невозможностью выхода за пределы материальной свободы, в том числе психической, для достижения свободы трансцендентной.

В глубоком, мистическом понимании — подлинная свобода находится не в её выделении из остальных ценностей, состояний, но на соблюдении особых условий, которые дают человеку полную внутреннюю свободу. В евангельском учении свобода это не только внешняя свобода, но прежде всего свобода внутренняя. Свобода от греха, злого начала в человеке есть следствие пути, предполагающего познание истины: «и познаете истину, и истина сделает вас свободными». Маниакальная тяга к познанию мира и человека, которым сегодня подвержено человечество, в данном случае не является целью, а скорее является антиподом премудрости, эффектом человеческого разума, действующего в рамках нашей природы. Познание вещей в Евангелии происходит через познание, происходящее в относительности к миру вещественному. Если познание заповедей осуществляется через Божие подобие, сокрытое в человеке, имеющим душу, которое исключает все стороны поведения и восприятия, рождаемые одним человеческим разумом, приводящие к внешнему формализму, то любое знание в этом мире является лишь заданным условием в замысле божественного предопределения.

В случае освобождения от человеческих устремлений, понимаемых как высшие, мы освобождаемся от влияния дерева добра и зла, суть которого заключается в постоянной тяге к бессмысленному познанию – зависимости на уровне природы человека. Мы проживаем уже иную судьбу, свободную от смыслов, придуманных людьми, даже если она, судьба, полна внешних параллелей с жизнью внешнего человека. Это ясно раскрывается в примерах с Иисусом Христом, который, будучи праведником, сидел с мытарями и грешниками, за что подвергался критике фарисеями, которые соблюдали заповеди, но только внешне.

Свобода заключается в замысле вечной жизни, которая раскрывается через соблюдение заповедей, освобождение от греховности, но не может основываться только на последних. Воплощение вечности в человеке заключается в установлении связи с Богом, которая кроме «листьев» имеет «плоды». По этой причине Иисус проклял смоковницу, у которой кроме листьев ничего не было (Мк. 11:12-14). «Пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев». Смоковница — это символ внешних исполнителей Божьего закона, которые не имеют ветвей, исходящих от источника жизни — Бога, – они как дерево находятся в условиях законов природы материального мира, которое существует формально, хоть и при поддержке Творца, но как бы и без Него. Смоковница без плодов, которую проклял Иисус, не имела связи с этим источником — с явлением божественного на земле, – с Сыном Божьим, которого она не ощущала, и при его появлении не дала плоды, хотя изначально и была сотворена через него, то есть через Слово.

Сегодня апологеты материализма обвиняют Иисуса в «жестокости», потому что смоковница, по их мнению, и не должна была давать плодов, т. к. на то время сезон плодов ещё не наступил. И если атеизм, который поставил на первое место человеческий разум, намеренно возводит в императив отрицание Творца, а следовательно отрицание свободы в Нем, то любые учения и философии, которые только понимают свободу как некий абсолют, сделали то же самое – через установление антропоцентризма. Тот же либерализм создает благоприятные условия сосуществования между людьми разных взглядов, но в то же время он делает это только в рамках относительности этих вещей друг другу, он возводит свободу на уровень трансцендентного вне Бога, формулируя постулаты свободы как высшие ценности, которые подменяют собой божественный закон.

Духовная свобода не терпит насилия над собой, но и не противостоит ей. Буквальное понимание аллегории Христа: «если кто-нибудь ударит тебя по правой щеке, подставь ему и левую», привело христианскую цивилизацию к моральной и духовной несостоятельности. Свобода в непротивлении злу насилием заключается в свободе от одержимости ответа на него, от жизни возмездием. Принятие любого события в этом мире происходит уже в независимости от него, но с решением в соответствии с допустимыми условиями, которые не связаны с полным попущением насилия, но которые освобождают в духе, где может иметь место быть как бесстрастность, так и пресечение зла. Когда сына человеческого ударили по лицу, он ответил: «что ты бьешь меня?» (Ин. 18:23), но в то же время он не собирал народ для захвата власти, а пошёл на крест.

Таким образом, Иисус не подразумевал создание любвеобильной жизни на земле, но желал, чтобы его последователи освободились от состояний, которые захватывают человека, управляют им, в том числе теми, которые регламентировались законом Моисея, как допустимые, — например, месть. Свобода царствия небесного находится выше перманентного закона справедливости на земле, если он осуществляется людьми, при этом эта свобода не исключает противостояния злу и может предполагать альтернативу (не противоречащую духовному закону), в которых заключен Божий замысел. Отсюда и наставления Христа в нагорной проповеди: «блаженны плачущие», и его как бы завершающие духовное откровение слова — «претерпевший до конца спасется».

Бог раскрывается как любовь, но Бог не может быть ограничен человеческим пониманием или даже желанием представления о первой. Христос не отменяет действия закона, но говорит о полном вверении себя Отцу, и поиске духовных смыслов, стоящими за происходящим в материальном, в отказе от животной природы человека с ее инстинктами ради высшей ценности — уподобления Творцу, при котором на первый план выходит осуществление истины, находящейся над миром. При этом Иисус не противостоял разного рода насилию в мире как закономерности или суду: когда апостол Петр отрубил ухо раба первосвященника, – раба, который схватил Иисуса; когда казнили разбойников, а вместе с ними и Иисуса; в конце концов Иисус не выступал против самого насилия, когда хотели побить камнями женщину, обвиняемую в прелюбодеянии, но обращал внимание на состоянии всего общества («кто без греха — первый брось камень»), и на смысле самого наказания, а не на формальном исполнении закона.

Израильский царь Давид просил Бога вытащить его из «тины», «бездны», «пучины» «глубоких вод», — то есть из предметных и бытийных процессов в этом мире, — освободить от мира и всего того, что порабощает человека в нем, в том числе отдельных людей. С этой позиции мы можем утверждать, что свобода человеческой души трансцендента, т. к. она заключена в Боге. «Он гоняется за пылью; обманутое сердце ввело его в заблуждение, и он не может освободить души своей и сказать: «не обман ли в правой руке моей?», — говорится в книге пророка Исайи. Данное понимание свободы находится вне зоны манипуляций различных институций, таких как церковь, при этом не отвергает материальную сторону существования, которая является обычным условиями для нормальной жизни, создаваемыми всеми людьми. Сентенция этого положения отражена в словах Иисуса: «Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам».

Понятия свободы — «свобода от» и «свобода для» — не применимы к Творцу, потому что Он находится вне любых ограничений и относительностей, а следовательно настоящая свобода может быть только в Боге и в исполнении Его воли, – лишь в этом случае можно познать истину, которая делает человека свободным.