Дмитрий Щедровицкий. Хранимый синевой

Дмитрий Щедровицкий – поэт, библеист, культуролог, автор ряда богословских трудов. Родился в 1953 г., первые стихи в периодической печати были опубликованы в 1968 г., после около 20 лет из-за цензуры не допускался к печати. Читал курсы библеистики в светских и религиозных учреждения: в МГУ (в рамках Института истории культур), Российском Православном университете св. ап. Иоанна Богослова и др.

Из книги «Ангел Соответствий» (1972–1973)

Посох

‹1› Легенда

Разросшимся древом, горчичной мечтой
Задеты монеты, оковы,
Укатятся с рук — и не страшно ничто
За детской игрой пустяковой…
Кому угрызенья зима задает,
Рождая ледовый фундамент,
Садами застывшими давит и бьет,
Подземными реками давит?
Буран расцветает — и ясень несет
Поставить над всеми другими…
Какое названье нисходит с высот
Забывшему прежнее имя?
Посеяв мечты о далекой стране,
Кто в странствиях дивных остался,
Чей посох усталый расцвел в тишине
В дали Киликийского Тарса?..

1972

‹2›

Так душа, зимой внезапной
Облизав кору шершаво,
Охватив ветвями запад,
Поворот луча решала.
Посох — трубка мертвой крови,
К жизни зимнее введенье —
От Ствола всего живого
Принимает дар цветенья.
И рубахой духа, лавой
Ветер в мысли сохранится —
На извилистых заглавьях
Богом созданной страницы.

1972

Из книги «Осенний поезд» (1977–1980)

Полнолуние

Пустая площадь, полная луна,
И особняк под снегом двухэтажный —
Как холм среди бесплодной белой пашни.
И, пятерню подняв, лежит война
Минувшая. Она заметена
Забывчивостью зимней. Ей не страшно,
Что в кольцах звезд, громоздка и черна,
Ее рука дрожит на небе плоском…
Томившейся под храмом вавилонским,
Под зданьем без проема и окна —
Легко земле: легчают времена,
И белый особняк почти не давит
На сердце. Шевелящиеся дали —
Предсердия земли. А ты — душа,
Тебя на страже поместил Всевышний
Меж войнами. Замедли зимний шаг
Меж пепельной — и огненной, чуть слышной…

1977

Улица

Чем больше взглядов на нее бросают —
С небес, из окон, из нее самой —
Тем безнадежнее поет, босая,
С распущенными косами, с сумой.
Тем больше душ — недавно отлетевших —
Снимая с глаз большие пятаки,
Бросают ей. Их снова песня тешит,
Шарманка лета, тленью вопреки.
Здесь к осени, в венце стальных колосьев,
Обрел Сократ последний свой приют…
Ты слышишь, неприкаянный философ,
Как двери в Никуда легко поют?..

1977

Вечер в вагоне

В ночь смещается равнина,
Все — от окон, вновь за карты…
Как душа твоя ревниво
Ловит каждый луч заката,
Как боится не напиться
Влаги зрительно-воздушной,
Как секунд мелькают спицы,
Как сухим цветам не спится
Всю метель в суме пастушьей…

1977

***

Ищет галка оттаявший грош,
Свищет поле на сотни ладов,
Города окунаются в дождь,
Очищаются от холодов,
Скоро снова меня поведешь
По дороге без слов и следов…
И китайских садов фонари —
Сизари за окном у меня,
Но зажги свой закат, говори
На заре уходящего дня,
Потому что горит изнутри —
И грозит распаяться броня…

1977

В парке

Темно, и печаль клубится,
И так фонари зажгли,
Как может самоубийца
В последний момент влюбиться —
И выскользнуть из петли…
Они протянули свет свой —
Соломинкой над волной.
Забытых друзей приветствуй!
С обеих сторон — как в детстве —
Влюбленность и страх сквозной.
А кто впереди? Быть может,
И ты? Ведь прошло по коже
Предчувствие — как во сне?
Заря… Но бледнее мела,
И трепетно и несмело
Взошла она… Что же с ней?..

1977

Исповедь

Я в город вхожу. Я в предсмертные, в первые крики,
Дрожа, окунаюсь. В густом многолюдье окон,
На лестничных клетках — и в клетках грудных, где великий
Вращатель созвездий пирует веков испокон.
Я в город спускаюсь. Реки разноцветные блики
Меня леденят. И в воде вразумляющей той
Меж вечных домов словно ветер проносится дикий —
Бездомные судьбы с цыганской своей пестротой.
Я строю дыханье — я вникнуть едва успеваю
В прохожего речь, и обрывком величья она
Доносится следом. Я каждым отдельно бываю.
Заслуги деревьев на мне — и умерших вина.
А возрастов смена — тиха, как звоночек трамвая,
А старость колдует, к секундам сводя времена,
И Лестница Иакова, Млеющий путь задевая,
В бушующий город безвыходно вкоренена.
Война разразилась — и снова сменяется пеньем,
А зори над жизнью мелькают, подобно ножу,
И души идут в темноте по гранитным ступеням.
…Я в город спускаюсь.— Я к небу в слезах восхожу.

1979

Из книги «Школа Беглого Чтенья» (1989–1990)

Опознанный

Страсть.— Огненный, но скрытный интерес
К развитью рода, хвойным перепутьям
Бессмертья. И твое обличье — Крез.
Не сосчитаем золотых небес
В глазах, но долго вглядываться будем.
К нам выйдут те, кто видывал стекло
И стены тонкостанной Филистеи,
Кого к дорийским юношам влекло
И чьи зрачки на Форуме блестели.
И питерцы из тинистых квартир
В твоих ресниц ворвутся анфилады,
Где в тронный пурпур облекал потир
Петра наместник — фаворит Пилата…
А те, кто рядом, как ты жив средь них
В гробнице коммунальных коридоров,
Ты — безначальной Музыки жених,
Что так Дриадам царскосельским дорог?..

1989

***

Не поймешь до конца,
В чем ушедшего времени чудо,—
То ли тонкость лица,
То ль узор безвозвратный сосуда,
Что внезапно разбит —
А квартал мастеров уже вымер:
Только море и Крит.
Только странно звенящее имя.

1989

***

Детства склон. Солнцепоклонники
Укрепляют свет апреля —
Алебастровые слоники
На лазоревой арене.
Серафимов ответвление —
Мы в науки не вникали,
Что живем средь потепления,
В райский день меж ледниками.
Ну, а что пред Ночью навзничь нам
Пасть прикажут — знать не надо:
В царском небе замком сказочным —
Ледяная колоннада.
Вешний город в выси выстиран,
В зорьке — яшмовой лохани.
Свет и смех. В незнаньи — истина.
Знанье — льдом сведет дыханье…

1989

Из книги «Хранимый синевой» (2005–2008)

Сумрак

Не остыла душа, но прикрыла
От ревущего блеска зеницы,
Опустила полночные крылья:
Полдень жарок — полет не приснится,
И сверкание мрачно,
И простор слишком узок,
И душа не прозрачна
Для сжигающих музык —
Внешнего.
В избыточном золоте — осень.
А мы только вешнего,
Расцветающе-хрупкого, просим.
И наши веки-кубки,
Напоенные тьмой,
Поднимаем за все, чтó хрупко:
Только сумрак — воистину мой!

2005

***

…Я верю не букве — Призыву,
Который сыздетства слышу,
И средь мировой грозы — его
Ловлю: он нисходит свыше.
Но, чтоб не заснуть без просыпу,
Есть два на Призыв ответа:
Январское слово — философа,
Июньское слово — поэта.

2005

***

…И листья клейкие вновь пахнут
Непредсказуемым и будущим,
И в небо луг ресниц распахнут
Движеньем детским, робко-любящим.
И, как тогда, окно раскрыто —
Поверх природы и истории —
Над миром, лабиринтом Крита,
В Едино-синее, Простое…

2005

***

Каждый святой у колодца —
Лекарь, философ и гуру —
По существу, остается
Маргинальной фигурой.
Пусть на заглавной странице
Имя его в ореоле,
Сам он готов отстраниться,
Стать посторонним, не боле.
Вроде, и чтим он — а вроде,
Изгнан из главной святыни.
Кто его ищет, уходит
В дебри сознанья, в пустыни…

2005

***

На лучшее сердце надеется,
А дней уже на перечет,
И все же такая безделица
От скорби порой отвлечет:
Подскачет, к примеру, воробушек —
Как зернышко, грусть украдет…
Не лучшее — ну, так хорошее,
А среднее тоже сойдет.
Но Синь и к последнему случаю
Примолвит, собой осеня,
Что это — из лучшего лучшее
В сиянии Божьего дня…

2005

***

Осень. Снова подули библейские ветры,
Русло веков переполнилось водами Первотворенья.
Сколько ни видывал туч, и учений, и вер ты,—
Только теперь и созрело серебряным облаком Время.
Только теперь на поверхность причины незримые вышли,
И отразилось на лицах, чтó прежде таилось внутри,
И упорхнули под взором могучего Тишри
Птенчики стран — небиблейские календари.
Осень. Снова заполнили небо и землю библейские ритмы.
Снова душа утвердилась в древнейших, священных правах.
Чуткому слуху услышится эхо молитвы
В самых простых, оброненных прохожим, словах.

2005

***

Мы — струны, от нас остаются лишь песни,
Для нас и законы другие,
Для нас эта мука — умри и воскресни,
Мы струны — не цепи, не гири.
Струна разорвется и снова срастется,
Но сколько страдать и дрожать ей,
Пока навострится, пока отзовется
Хоть нотой на зов благодати!..

2005

 

Фото: Isaac Richter