Когда утихнет весь московский гул…

БЕЛОПЕСОЦКИЙ. ЛЕТО 2018

Среди ветвей, белесых, как вода,
Оставшаяся после омовенья,
Чернеет небо. В небе — ни следа,
Ни облачка. Ни веянья. Ни рденья.
Ни одного движенья, блика. Да,
Не слышно здесь ни блеянья, ни пенья,
Лишь глубина, лишь бархат и слюда.
И вниз — ступени.

А там — в кипрее рельсы да Ока.
Все странно, призрачно, как будто бы приснилось,
Как будто у Магритта. На века
Разрозненное здесь соединилось.
Смола окаменела. А рука
То чествует иглу, то нить за милость
Благодарит. Но сшить пейзаж пока
Не получилось.

Сосна в меду, в микстуре, как в желтке…
Застыли мхи и мошки, и озера…
Пока здесь ночь, и время на замке,
Но слишком пористы поля. И эти поры
Вдыхая жар, потворствуют реке.
Еще не скоро день, и свет не скоро,
И мы еще побродим налегке,
Моя Аврора.

В такой беззвучный предрассветный час
Ты слышишь тихий шелест амальгамы:
Тут было прошлое, оно хранило нас,
И чешуей сверкало из-за рамы,
И, обещая выполнить заказ,
Сминало юбки, платья и панамы,
Да щурило свой изумрудный глаз.
Тайком от мамы.

Итак, заказ. Вот — блюдо. Вот — сурок.
Он был со мной повсюду, и незримо
Он мелом отмечал любой порог,
Чтоб я всегда шагала дальше, мимо,
И золотой разматывал шнурок,
И вел меня тропинками от Рима
Туда, где нет ни знаков, ни дорог,
Ни уголька, ни дыма.

Теперь я здесь. Да здравствует июль,
Мохнатый мотылек пересекает
Истлевший блик, распавшийся, как тюль,
В ладони. Тишина такая,
Что, как ни выворачивай свой руль,
Тебя затягивает ночь и облекает
В частицы, в струны, в зыбь песчаных струй…
И отпускает.

* * *

«Железный Август в длинных сапогах…»
Н.Заболоцкий

Железный Август шпалы посчитал
И сшил так тщательно, что шва не видно.
Лишь нежные колеса знают, где
Когда-то был разрыв, теперь — задел,
Когда-то щель была, а стало — слитно,
Глухая гладь, а раньше был портал.

И все же дрожь бежит по колесу,
Чугун и сталь нащупывают что-то,
Что было в прошлом, а теперь пропало.
Сияют рельсы. Оседают шпалы,
Пронизанные духом креозота,
И донник плещет желтым навесу.

Я — к Августу, с охапкой проводов,
Спасаюсь от цветочного гуденья.
«Я кое-что нашла, пока бежала
По лезвию… По пестику… По жалу…
Вот — шпора. Вот — венок». Саднят колени,
Вся шея — в мошках. Зелен и бордов,

С широким золотом на эполетах,
С ампирными снопами у бедра —
Стоит. Смеется. Звонкий и звенящий
В горячей чешуе премудрый ящер.
«Я шпору обронил еще вчера.
Венок — оставь до завтра, до рассвета».

И — темнота. И темечко нагрето.
Воды! Воды! И осени! Сестра!

* * *

Когда утихнет весь московский гул,
И сложатся дворы, как оригами,
Из шкафа, потрясая зеркалами,
Войдет ко мне подвыпивший Катулл.

Укажет мне в глухую темноту,
Очертит пальцем петли и подкладки.
И я пойму, что где-то там, по ту,
Ту сторону вещей и беспорядка —

Провинция в озёрах и полях.
Подмышки источают дух чесночный.
Лист розмарина зыбче хрусталя,
Но лозы свиты правильно и прочно,

И ягоды трезвеют в холодке.
Катулл зовёт, зовёт меня пробраться
В его веронский лес. Там, вдалеке,
Среди тишайших пиний и акаций

Всяк кубок полон. «К Лесбии пойдём
Я познакомлю. Будет вам подругой…»
«Постой, постой». Разбужена дождём,
Встаю и обхожу кровать по кругу,

И, распахнув старинный гардероб,
В волнении я платья раздвигаю…
А там — фонарь, тропинка и сугроб,
И Фавн дрожит от холода. Другая,

Другая сказка! Слышу тихий звон.
Всё возвращается. Москва. Рассвет. И рокот.
Раскаты города. Герои без имён,
Поднявшись, смотрят в окна. И с востока

На них глядит всевидящее око
Забытых огнедышащих племён.

* * *

Удел сновидца — все запоминать:
Как игуана голый глаз прикрыла,
Как лапа скользкая попала в стремена,
Как рыцарь пал, безрукий и бескрылый,
Как облака прорвал горячий луч,
Как ветер сумрачный вдруг выключил предметы,
Настала тьма. И в ней горяч, горюч
Открылся новый глаз. И что теперь ты, где ты, —
Так трудно помнить! Только ты крепись,
И примечай порядок и цепочку,
Встань в нишу, глубже, склейся с ней, слепись,
И превратись в царапину и в точку,
Будь незаметным, острым, будь собой,
И что бы ни случилось, бей бесстрашно
Зеркальный мир. И помни каждый сбой
И каждого лазутчика на башне.
За них назначена своя цена.
Потянешь? — так бери его за шкирку,
Несись за ним сквозь трубы, сквозь пробирки,
Сквозь губы, губки, сны и времена…
А нет — иди тогда по этой ссылке,
И ляг на дно. И пей свой сон до дна.

2018

ГРЕБЕНЬ

На черепаховых зубцах — следы Венеры.
Как дым, как мёд, как летний ток, как самый первый
Янтарь, что в детстве ты берешь из тайника,
Глядишь и гладишь. И сжимается рука.

Но пальцы чувствуют вину и отпускают
Назад сокровище. Стучит смола, доска, и
Стучат часы, солдаты, пули, города.
Ты пялишься на старый гребень. В никуда.

Вернее, в никогда. Сто лет проходит лихо.
И будто бы сто глаз следят, как та шутиха
Взмывает в черноту. (А вместе с ней и профиль
В мантильском гребне. Черепаха. Лава. Кофе.)

И осыпается вдали, где лабиринты
Сминают сад, как тик, как шёлк, как крепдешин. Ты
Прильнуть скорей стремишься к панцирю затылком
И получить свой сон, свой миф. Свою посылку.

2018

Стихи из «Норвежского цикла»

Глубоко, но не слишком. Только чтобы себе сердито
Показать: ты всё здесь знаешь, и ты привита
Этим воздухом, эта вода тает у тебя внутри,
Этот язык — в твоей лимфе. Сотри
Все границы, разделяющие тебя и их,
Прочь брезгливость, глотай этот солёный стих,
Да жуй свой ягель, как северный рогатый псих.

Обветренные лица, широкая кость, маленькие носы, —
Гляди и трогай. Туристический недосып
Сделал из тебя горстку камней. Одинаковых, точно пешки.
Оказывается, это вполне по-норвежски:
Горстка тихо взирает, и ей все равно,
Наплевать на ветер, на белёсое чаячье пятно.
Мы с тобой одной крови: рыбья голова, дамочка и ледяное дно.

А на самом деле — это грёзы, и более ничего.
Не карма, не ДНК, не другое какое-нибудь шутовство.
Ещё одна игра, впрочем, её не прервёшь,
Постоянная, как горизонт, острая, словно рыбацкий нож.
Рассекающая мысли и кровь пополам.
Вот тут у меня проходит этот норвежский шрам.
А здесь — другой, но об этом я расскажу докторам.

2018

  • Поделиться:
Читайте также:
  • Андрес Ридел. Книжные воры
    Книга Андреса Ридела «Книжные воры» – о том, как нацисты грабили европейские библиотеки и как литературное наследие было возвращено домой. Это...
  • Задним числом. Морис Бланшо
    Перцепция произведений Мориса Бланшо строится на ауре невоспроизводимости, исключительности. В его «Идиллии» есть некое влечение романтизма, фантастические аллюзии в коммуникации...
  • В свободе от Бога, или Засохшая смоковница
    Сегодня много говорят о свободах, начиная от свободы в повседневности, заканчивая стиранием граней нормальности. Виктор Франкл написал в свое время...